Он явился к Вислюкову одним из первых, чтобы успеть опрокинуть пару рюмок (проклятая тяжесть, проклятая застенчивость), и увидел ее. Она стояла возле окна и смотрела на серый снег.

Эдик был старый циник, одинокий спивающийся писателишка (с психологией неизлечимо больного типа «все до лампочки»: какая разница, от чего подыхать – цирроз печени? ядреная ядерная зима? экологические кранты?), но тут он почувствовал что-то вроде удара под дых. Словно опять терял все, что уже давно было потеряно… Он застыл с рюмкой, поднесенной ко рту.

В ней была видна порода без единого изъяна – то, что не приобретается никаким воспитанием, самообразованием, лакировкой или контролем. Совершенство китайской бронзы. Бесполезная красота. (Позже ему представилась возможность убедиться: порода была проявлена во всем – в форме пальцев и ногтей; в умении носить дешевые тряпки и относиться с иронией к самой себе; в понимании того, что нет ничего слишком важного; в том, что она могла позволить себе произнести пару фраз из лексикона грузчиков, и это не звучало вульгарно.) К тому же у нее оказалось целых шесть здоровых зубов! Остальные – имплантанты, зато ослепительно белые. Из материала, который не распадется и через тысячу лет. Идеальные экспонаты для антропологических коллекций будущего.

Эдик уже успел выпить достаточно, чтобы сделаться раскованным и «приятным». Он отправился клеить даму – как выяснилось, не даму, а сущее дитя. Но изощренное в своих желаниях. Это было интригующее сочетание.

– Вы не замужем? – Он не тратил времени на исполнение брачного танца и сразу перешел к делу.

– Нет.

– Второй бестактный вопрос: с кем-нибудь «дружите»?

– Нет.

Коротко и ясно. Что за славная куколка! (Только какого черта она здесь делает?)

– Я вас провожу.

– У меня машина.

– Тем более. Подтолкну, если заглохнет.